/ Фото: Виктория Герасимова /

Поезд приближается к вокзалу, слева показывается бело-зеленый дом, и пассажиры спешно пробираются к выходу. «Приехали, Минск!» — говорят они, проезжая дом на улице Мясникова. «Дом фото», «дом с самым красивым балконом» — так называют его горожане. Сегодня здание с уникальной историей буквально разрушается: по стенам пошли трещины, во дворе вырубили большинство деревьев, а строительные леса заменили детскую площадку. Жители объединились, чтобы спасти то, что осталось. И рассказали TUT.BY «биографию» дома: здесь во дворе держали поросят и загорали на крыше с видом на Ленина, встречали военные парады и женились на соседках. Давайте узнаем, как жили 76-й и 78-й дом на улице Мясникова.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Дом на улице Мясникова, 76

Дому номер 76 больше двух веков. Известно, что в начале ХХ века здесь было приходское училище, потом женское училище, а после здание передали Минскому еврейскому добровольному обществу, которое решило организовать женскую гимназию. Во дворе тут были свои конюшни. С приходом советской власти дом сделали жилым. Здесь несколько лет жил белорусский писатель Янка Мавр — именно ему принадлежала мансарда с выходом на «самый красивый» балкон. Правда, засаживать цветами его стали только недавно. После войны дом передали Министерству просвещения БССР, еще позже — инязу.

Фото: из архива группы vk МИНСК ФОТО ИСТОРИЯ
Так дом на улице Мясникова, 76 выглядел сразу после войны

Здесь жили и партийные функционеры, и обычные преподаватели. В конце 80-х в доме затеяли капремонт. Жителей отселили в Степянку, обещали за два года все сделать, но ремонт затянулся на девять лет. Было все: и разворовывание денег, и халтура, и пожар. Последствия, говорят жители, устранять приходится до сих пор.

Но самая главная проблема — между двумя подъездами образовалась трещина. Кто-то говорит, что из-за возведения бизнес-центра по соседству, кто-то — что из-за строительства третьей линии метро. Больше двух лет ее не могут устранить, жители получают одну отписку за другой. И всерьез опасаются, что дом признают аварийным, снесут, несмотря на статус историко-культурной ценности, а их отправят жить в спальные районы.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Дом на улице Мясникова, 78

Жители соседнего, 78-го дома, говорят, что они соседи по несчастью. Их дом построили в 1952 году для работников тонкосуконной фабрики. Архитектором был Владимир Король, который проектировал Главпочтамт, дома по проспекту — от площади Победы до площади Калинина.

В конце 50-х архитектор вспоминал: «В первые годы восстановления и строительства города, когда кварталы состояли только из коробок разрушенных зданий и груд мусора, застройка велась главным образом по периметру кварталов, для того чтобы быстрее вернуть Минску хотя бы внешний облик жилого города».

Фото: из архива группы vk МИНСК ФОТО ИСТОРИЯ
Начало строительства дома на улице Мясникова, 78

Сроки ремонта кровли и фасада неоднократно срывались. Мы хотим рассказать историю дома через его жителей — их воспоминания и фотоархивы.

— Мы бы хотели, чтобы минчане и гости города увидели не только фасад, но и то, как сегодня выглядит уникальный дом. И чтобы «Дом фото» был не только названием остановки, но и важным местом в городе, — говорят наши герои.

Соседи не запирали квартиры и часто ходили в гости

Людмила Николаевна — самый настоящий старожил. «Я столько живу! — говорит она о себе. — Я еще помню репродукторы, а сейчас общаюсь с подругой по скайпу — вот как все изменилось в нашем мире!»

В дом на Мясникова она въехала в далеком 1948 году, когда успели восстановить только одну его часть — теперь это первый подъезд. Отец Людмилы Николаевны был деканом в Могилевском университете, после войны его перевели в Минск.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Николаю Петровичу на начало войны было уже за 40, но он ушел на фронт. Освобождал в том числе Прагу

— Помню, как мы поднимались по лестнице и мне было страшно, потому что перил еще не было, — рассказывает Людмила Николаевна. — Я родилась в Сиблаге в 1942 году, нас туда эвакуировали. Мама там работала учителем, рядом были лагеря. Моя старшая сестра вспоминала, как они зимой вытаскивали замерзшую морковь. Ей и сегодня кажется, что вкуснее морковки она никогда ничего не пробовала. Помню, в 1949 году, когда я пошла в школу, учительница нам говорила: «Идете по городу — запоминайте руины, где что осталось». Город был разрушен. В нашем доме квартиры считались хорошими, по соседству жили два заместителя министров.

Дом на Мясникова принадлежал Министерству просвещения. А когда в 50-х достроили второй подъезд, отдали его Институту иностранных языков.

И хотя Людмила Николаевна говорит, что семья у нее была «обыкновенная», с этим трудно согласиться. Отец — Николай Михайлович Петрович — в 1933-м окончил Институт литературы в Академии наук, возглавлял факультет белорусской литературы в пединституте в Могилеве, в 40 лет ушел добровольцем на войну, победу встретил в Праге. После войны он получил назначение в Минск.

— Каждый год сезон в Купаловском театре открывался «Паўлінкай», — вспоминает Людмила Николаевна. — Отец брал меня с собой. Всегда на этих спектаклях присутствовала жена Купалы. Помню, мы с папой сели у края. Владислава Францевна зашла, а ей сесть уже некуда, и она раз — и присела на колени к моему отцу, они стали общаться. Я пришла домой и говорю маме: «Мама, ты представляешь, она села папе на колени!» (Смеется.) Это было где-то в 1953-м. Конечно, между ними была только дружба, но меня тогда это сильно впечатлило!

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Первое фото маленькой Люды, сразу после переезда в дом на Мясникова

Как выглядела тогда квартира семьи Петрович? На кухне была настоящая печь, которую нужно было топить.

— Мама не хотела, ведь это еще дрова нужно было достать! Семья у нас была большая, нужно было постоянно готовить. И у нас стоял керогаз — нагревательный прибор, который работал на керосине. Приносить керосин была моя обязанность. Его привозили на Мясникова, будка такая стояла. И нужно было быстренько выбежать, чтобы успеть взять. Помню, еще возле дома стояла будка сапожника. Он там сидел все время и подбивал железные набойки на каблуки, чтобы не стаптывались.

Горячей воды не было до начала 70-х, вспоминает женщина. В ванной стояла «бандура», которую топили раз в неделю.

— В нашей двухкомнатной квартире жили от 10 до 12 человек: бабушка, дети и родители, но не только. Например, племянник отца поступил в институт, а общежития не было. Где ему жить? Пять лет у нас. Потом племянник матери поступил в институт. И тоже жил у нас. Еще родители забрали к нам мою двоюродную сестру, у которой умерла мать. Потом моя старшая сестра вышла замуж, супруг и их первый ребенок — все вместе жили тоже с нами. Молодая семья жила в одной комнате, а все остальные — в другой. Комнаты были проходные. Если раскладывали кресло-кровать, из комнаты уже никто выйти не мог, спали как придется. Периодически приезжали студенты отца: «Можно у вас остановиться?» — «Конечно, можно!» И нас тогда укладывали на пол. Я сейчас себе не представляю, как мы в то время жили. А тогда это считалось нормальным. Я училась с девочками, многие из которых жили в коммуналках. Так что нам еще повезло.

У жителей дома во дворе были двухэтажные кирпичные сараи — конюшни в прошлом, как говорят местные. В основном в сараях хранили овощи и соленья на зиму. Некоторые умудрялись переделывать их в гаражи для мотоциклов. А одна семья даже завела поросят.

— За сараями был небольшой проход, который отделял постройку Института микробиологии. Наши соседи перегородили его сеткой и держали там поросят, даже в 70-х это еще было, — включается в разговор племянник Людмилы Николаевны Эрнесто. — Помню, как они забили поросенка и смолили его во дворе. Эта семья приехала из деревни, со своим укладом. И куры здесь ходили, совершенно запросто. На моего друга из 21-й квартиры все время нападал петух!

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
На фото — Эрнесто во дворе дома, где раньше были и деревья, и кусты

— А помнишь, как играли в классики, лапту? — продолжает его тетя. — У нас жил замминистра Петриков, у него было трое сыновей. Они пилили во дворе дрова, а потом играли в городки. А мы за ними наблюдали. Двор у нас был хороший — тихий, закрытый. Детей мы спокойно отпускали.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Эрнесто (крайний справа) с музыкантами своей группы сразу после капитального ремонта дома

Во дворе были не только сараи, но и трехэтажная котельная, где располагались три квартиры из подменного фонда. Местные жители вспоминают, что в одной квартире жил вечно пьяный кочегар, поэтому дрова каждый вечер забрасывал сосед по имени Авенир Николаевич. А на последнем этаже жил судья, который всегда ходил с оружием: на него было совершено нападение.

Людмила Петровна вспоминает, что ее старшая сестра любила с подружками позагорать на крыше дома, который в те времена был на три этажа ниже. Но девчонок быстренько разогнал милиционер: негоже советским гражданам видеть девушек в купальниках недалеко от Дома правительства!

Когда начали застраивать проспект, семьи высокопоставленных чиновников переселили в более презентабельные квартиры.

— Помню, соседи наши получили квартиру на Круглой площади, — рассказывает Людмила Николаевна. — И вот соседка приходила в гости и просто плакала: «Мы уехали на окраину! А ведь жили в центре города!» Тогда там еще не было ни магазинов, ничего. Сегодня трудно поверить, что площадь Победы считалась окраиной.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Так стал выглядеть дом, когда в 90-е надстроили фактически три этажа

В 76-м доме соседи не запирали квартиры и запросто ходили друг к другу в гости. Все изменилось после капремонта, который затеяли в 1988 году. Жителям обещали, что выселяют их на два года. Но в свой дом они вернулись только через девять лет. За это время кто-то женился, кто-то развелся, кто-то родился, кто-то умер.

— Наверное, тогда ушла наша дружба. Все поменялось, — с грустью говорят и Эрнесто, и его тетя. — После ремонта от исторической ценности остались только метровые стены из дореволюционного кирпича и балкончик бывшей мансарды.

Когда-то в комнате с балконом жил белорусский писатель Янка Мавр. Новые жители совсем ничего об этом не знают. И только старожил Людмила Николаевна подтверждает:

— Незадолго до смерти он приходил в эту комнату вместе с сыном.

Сегодня сохранились дневники дочери Янки Мавра, где она вспоминает и о трагических, и о мистических событиях знаменитого дома.

Квартира Мавра, от которой почти ничего не осталось

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

76-й дом на Мясникова известен самым красивым в Минске балконом. После разрушительной реконструкции в 90-х это один из немногих артефактов, который остался от дома.

В квартире с балконом еще до войны жил известный белорусский писатель Янка Мавр — тот самый, который открыл белорусским детям приключения про полесских робинзонов.

Сегодня в этой квартире живет семья Тыманович. Галина, которая провела все детство на Мясникова, подтверждает, что от Янки Мавра здесь остались только легенда и балкон:

— Во время реконструкции оставили только коробку. Поэтому даже пол здесь другой. Остались метровые стены. Остался балкон. Мы, не сговариваясь с мужем, решили высаживать там цветы.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Сегодня, чтобы добраться до балкона, нужно в буквальном смысле встать на колени и заползти: при реконструкции почти на метр опустили потолки. Сделать террасу на балконе не получается: уж слишком загазованный воздух. Но четыре хозяйских кота регулярно инспектируют балкон и прогуливаются по парапету от одной до другой комнаты.

По воспоминаниям соседки Людмилы Николаевны, которая живет здесь с 1948 года, комната с балконом находилась между двумя чердаками, где жители сушили белье.

— Комнатка была метров 12. Помню, там жили машинистка и кассирша Министерства просвещения. В комнате стояли две кровати, стол, умывальник. Ни кухни, ни ванной комнаты у них не было.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Чтобы сегодня зайти на «самый красивый балкон», фактически нужно встать на колени и проползти

Кое-что о жизни Мавра в этом доме все-таки сохранилось — дневники его дочери Натальи:

— У 1924 годзе нарадзілася і я. У той час сям’я бацькі жыла на трэцім паверсе дома на Новамаскоўскай вуліцы (цяпер Мяснікова). А на першым і другім паверхах размяшчалася сярэдняя школа № 31. Па сутнасці, на трэцім паверсе быў толькі адзін нармальны пакой з балконам, а астатнія тры пакоі і кухня з’яўляліся перабудаваным гарышчам. У кожным пакойчыку было па акенцу, якія выходзілі непасрэдна на дах. Гэтыя акенцы былі ўсталяваны ў вузенькія нішы. Яны давалі магчымасць вылазіць на дах. У добрае надвор’е дзетвара бавіла там свой час: чыталі, загаралі, выдумлялі розныя гульні. Уваход у нашу кватэру быў з двара праз асобную лесвіцу з цёмнымі закуткамі і адным маленькім акенцам. Па вечарах, калі цямнела, нават мае старэйшыя браты пабойваліся хадзіць паасобку. У кватэры было пячное ацяпленне, дровы з адрыны даводзілася цягаць на трэці паверх. Страву гатавалі на пліце, у якой палілі дровы, альбо ў вялікай печы. Бялізну мылі ў ночвах, дзяцей купалі ў цэбары, а ваду награвалі на пліце.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Наталья вспоминает и о трагедии, которая произошла в том самом доме на Мясникова:

— Гарбаценькі Мікола закахаўся ў дачку суседкі, але разумеў, што прыгожая дзяўчына ніколі не палюбіць калеку. І ён вырашыў скончыць жыццё самагубствам: павесіўся ў сваім пакойчыку. Яшчэ адна жудасная трагедыя напаткала наш двор. Адзінокая жанчына, якая працавала ў школе, узяла да сябе на кватэру студэнта ўніверсітэта. З часам яна пакахала яго. Усе гады сваёй вучобы ён жыў у яе на поўным пансіёне. Яна яго карміла, мыла адзежу, што магла купляла. І да ўсяго нарадзіла яму двух хлопчыкаў. Калі ён закончыў вучобу і з’ехаў ад яе, старэйшаму хлопчыку было тры гадкі, а меншаму — некалькі месяцаў. У хуткім часе пасля ад’езду іх бацькі жанчына прывяла старэйшага хлопчыка да суседзяў і папрасіла пакінуць яго на ноч, маўляў, заўтра забярэ. Яна тлумачыла гэта тым, што пасля ад’езду студэнта трэба правесці ўборку і перастаноўку, а хлопчык будзе ёй замінаць. Але раніцай яна не прыйшла. Тады суседзі пайшлі да яе, дзверы былі зачынены, а на стук ніхто не адклікаўся. Адчуўшы нешта нядобрае, паклікалі домакіраўніка і міліцыянера. Дзверы ўзламалі, увайшлі ў кватэру. У пакоі ўсё было прыбрана, на стале ляжаў клуначак з адзежынай і цацкамі сына і яго метрыка. Больш не было нічога. Дзверы на кухню былі шчыльна зачынены. Калі зайшлі туды, то ўбачылі… на падлозе ляжыць жанчына, прыгарнуўшая да сябе немаўлятка. Абодва мёртвыя. А ў адчыненай печы яшчэ тлелі галавешкі. Атручэнне чадным газам. Гэтая трагедыя ўзрушыла ўсіх жыхароў нашага двара.

«Сначала человек живет в доме, потом дом живет в человеке»

Сергей Ваганов больше 50 лет не живет на Мясникова. Но каждый раз, проезжая 78-й дом, всматривается в окна квартиры, где прошло его детство. В зале стоял немецкий рояль. Мать получила его как компенсацию за уничтоженное во время войны имущество. Можно было взять шубу, но Мария Михайловна надеялась, что сын станет пианистом. И хотя музыка, по признанию Сергея, забрала у него детство, рояль через много лет и сегодня с ним. Мог ли он подумать, что в его квартире, где он играл в пинг-понг с друзьями, будет предвыборный штаб кандидата в президенты? «Мои родители бы этого не пережили!» — с иронией говорит он. А между тем именно здесь в 2006-м собиралась команда Александра Козулина.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

78-й дом построили в 1952 году для работников тонкосуконного комбината, который находился рядом. Но квартиры получили и представители номенклатуры. Отец Сергея Ваганова работал в газете «Советская Белоруссия», мать — в Совете министров.

— В этом доме была жизнь, — начинает свой рассказ Сергей. — Три комнаты, четыре балкона. Я никогда не понимал, зачем столько балконов. Но на одном из них спал летом. К утру у меня вся подушка была в саже от паровозов, но меня это не останавливало: свежий воздух, романтика. На втором этаже жил судья Верховного суда Абушкевич. Я был влюблен в его дочку. Стоял под балконом, ждал, когда она покажется. А она знаете, за кого вышла замуж? За Марата Новикова! Того самого, который владел «Коммунаркой», а сейчас с семьей живет в Штатах.

До 1956 года учился я в музыкальной школе при консерватории, в одно время с Игорем Лученком. А я, знаете, больше футбол любил. Действительно талантливых было не так уж много, остальные — дети номенклатуры. Устраивали туда после войны, чтобы стали Рахманиновыми. Я ходил пешком на занятия, а мою одноклассницу Тамару Абрасимову, дочь зампредседателя Совета министров, привозили на зеленом «Мерседесе».

Фото: из личного архива Сергея Ваганова
Отец держит на руках маленького Сережу

На площади Мясникова стояла деревянная церквушка, ее снесли в 60-х. Я еще помню, как заглядывал туда. Будучи советским пионером, думал, у нас не может быть бедных людей, поэтому стягивал со ступенек у церкви нищенку.

И там же на площади по праздникам устраивали салюты. Однажды ракета неудачно отлетела, попала в девушку, ее убило прямо на моих глазах, большое было несчастье.

Сейчас совсем другой Минск, старожилов почти не осталось. В молодые годы я относился к Минску критично, потому что он мне казался казарменным. И сталинская архитектура меня не впечатляла. А сейчас это особенность Минска. Помню, как мы с ребятами смеялись над домами у вокзала — вратами Минска. Назым Хикмет, известный турецкий поэт, приехав однажды в Минск, обозвал их «тортами». И многие потом так говорили. А сейчас эти дома стали визитной карточкой города.

Фото: из личного архива Сергея Ваганова
Сергей с женой Аллой во дворе дома рядом с первым семейным автомобилем

Мы были «центровые». Центром считался отрезок от Московской до Круглой площади, ставшей потом площадью Победы. Купаться с пацанами ездили на Комсомольское озеро. В студенчестве гуляли по Броду, Бродвею — так мы называли проспект от цирка до Главпочтамта. По вечерам там собиралась молодежь, прогуливались взад-вперед, заходили в кафе «Весна» на углу проспекта и Комсомольской.

Помню привокзальный скверик, назывался он Бобруйский. Там все было: и пьянки, и гулянки, и проституция, и хулиганство. Тогдашняя проституция была в основном привокзальная. Трамвайное кольцо возле Западного моста было усыпано окурками от папирос с помадой. Чтобы спокойно там ходить, купил себе стартовый пистолет, выглядит он как настоящий. Ходил по скверу и ждал, когда же на меня нападут. Так никто и не напал!

Вспомнилось застолье в конце 70-х. Под аплодисменты подали бутерброды с икрой, которую благодаря близкому знакомству с одним из распорядителей дефицита раздобыла хозяйка. «А вы помните, — спросил сосед, вытирая рот салфеткой, — как в 50-х годах продавали икру прямо из бочек?»

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Конечно, я помнил. Я даже помнил, где продавали: в гастрономе напротив Дома правительства, располагавшемся на первом из пяти этажей здания в стиле ампир. И не только икру — консервы «Снатка» из настоящих крабов, ветчину и колбасы, от которых шел головокружительный запах, и сельди, также из бочек, с изумительным названием иваси.

Еще я помнил тетю Полю. Гремя утром бидонами, в галошах на босу ногу разносила она по начальникам и близкой к власти интеллигенции молоко, изредка — телятину, пересчитывая после каждой продажи мятые тройники и рубли. Пробовала ли она это мясо и молоко сама? Уже тогда, будучи подростком из относительно богатой городской семьи, я пытался найти, но не находил ответа на вопрос, почему люди, которые выращивают и жнут рожь, сами живут впроголодь. И даже не живут, а, как стало известно позже, миллионами умирают.

В моем доме было известное на весь город ателье, где я шил первый в своей жизни костюм — на выпускной. Гордый такой ходил к закройщику, еврею, конечно. Самое главное, я хотел, чтобы были видны манжетики — пройти потом по Бродвею. Прямо человеком себя почувствовал.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Но костюмы мне быстро надоели. Полюбил куртки. Я же за рулем всю жизнь, с 14 лет. А права получил в 16 — по блату. Я уже ездил прилично. А отец купил машину в 1957 году, «Москвич-402». Надо было кому-то ездить, отец не очень любил. А я уже умел: меня научил мамин водитель. Плюс автодело в школе. Отец вел тематику ГАИ в газете, был знаком с замначальника инспекции, тот сказал: «Ну пусть приедет. Проедусь с ним, посмотрю». И вот у меня с тех пор «права».

Мы выходим со двора, и Сергей замечает:

— Сначала ты живешь в доме, потом дом начинает жить в тебе. Подъезд, кстати, все тот же, только окна заменили.

Зыгмунд и его Вера

Пан Зыгмунд спускается в кафе на первом этаже, где покупает мороженое для своей Веры. Пани Вера говорит, что они вместе шестьдесят с половиной лет. Нужно всего несколько секунд посмотреть на них, чтобы поверить, что любовь все-таки существует. В 78-м доме они живут последние 30 лет. И совсем не хотят уезжать «со своего гнезда». И хотя наша история о доме, не рассказать их историю любви мы просто не можем. Потому что именно из историй людей, а не груды кирпича и цемента и складывается история дома.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Пана Зыгмунда хорошо знают и в кафе, и во всех офисах, которые расположены на первом этаже. Он всегда здоровается и желает удачного дня

— Мы учились в политехническом институте на энергетическом факультете, — вспоминает Зыгмунд Севрук. — Я был на третьем курсе, а Вера моя — на четвертом. Встречались, гуляли по Минску, но, значит, так: не в ущерб учебе. Первым делом самолеты, ну, а девушки, а девушки потом.

— Нужно с другого начать, — говорит пани Вера. — Жили мы в общежитии. На первом этаже нам оставляли письма. Однажды увидела, что моей подружке Зиночке пришло письмо от друга. Он всегда на белорусском писал, на конверте подпись — Сяўрук. А я, знаете, читаю и «у кароткае» пропустила. И говорю Зине: «Ну и фамилия! Удавиться можно!» Соседка, конечно, обиделась. На том и закончилось. Прошло какое-то время, и на танцах подходит ко мне красивый парень. И как стал, не отходит! А я даже имени его не знаю. Потанцевали. И он решил посмотреть, в какой комнате я живу. Сказал, что его зовут Зыгмунд. Никогда раньше я такого имени не слышала, потому что я из белорусов, а он из поляков, ну и забыла я его имя. А он перед Восьмым марта присылает мне открытку. Девчонки приносят конверт. Я смотрю, а они носы сунут: «А фамилия его как?» И не дождавшись ответа, сами кричат: «Севрюк!» Вы представляете? Мой ангел-хранитель был настолько на меня зол, что опорочила фамилию друга Зиночки, что дал мне установку: будет у тебя такая фамилия! Но прислал мне все-таки красавца и умника.

— Вера, ты меня меньше хвали! — встревает пан Зыгмунд. — Ну неудобно просто!

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

— Год мы встречались, — говорит пани Вера. — За пару дней сделал предложение. Расписались, прогулялись по городу, возвращаемся в общежитие. Девчонкам объявляем: «Мы расписались!» Так они сразу хором: «А фамилию какую ты взяла?» А я говорю: «А фамилия — Севрюк. Самая лучшая фамилия!»

— Видите, украл девушку у старшего курса. Ребята хлопали ушами и потом говорили: «Как это ты увел у нас из-под носа?» У нас было 25 человек в группе и только пять девчат.

— Почему я поверила ему? Помню, зима была, а у меня пальтишко осеннее, рукавиц не было, шарфика не было. Идем гулять. Зыгмунд снимает свои меховые перчатки, шарф — отдает мне. И только тогда выходим на улицу. Прогуливались от парка Челюскинцев до вокзала. Находимся, наговоримся. А если сильный мороз, в читальном зале сидели, любили в музей художественный ходить. Нам некогда было расслабляться и заводить знакомства на стороне. Ответственность большая. Зыгмунд был на практике на Старобежевке на Донбассе. И так понравился начальству, что его хотели взять на работу, даже письмо ректору отправляли. Но декан сказал, что в Беларуси такие специалисты тоже нужны, и не отпустил. Мы теперь молимся на нашего декана, что остались в родной Беларуси. Вы же знаете, что теперь творится на Донбассе! Я как подумаю, что мы, не дай бог, могли бы там оказаться, мы бы там остались по сегодняшний день, и дети наши тоже мучились бы — ужас просто!

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Севрюки сначала распределились в Гродно, работали по специальности — в энергетике. Но наука затянула пана Зыгмунда в Минск, а с ним — и всю его семью.

— Жена поддержала. Молодец, я всегда говорю: она оказалась мужественной, не пилила меня, не отговаривала, хоть вспоминала, что жалко Гродно оставлять, да и в зарплате поначалу я сильно потерял. Как я называю мою Веру? По-разному. Она у меня и медработник — лечила меня, после инсульта поставила на ноги. И кормилица. И активистка — потому что раньше пела в хоре. Еще была комсомолка. Ну и просто красавица — это навсегда.

Спрашиваю, как им удалось прожить 60 лет и не потерять любовь.

— Шестьдесят с половиной, — поправляет пани Вера. — Я считаю, это от Бога все идет. Раз мы встретились.

— Не совсем от Бога, — говорит пан Зыгмунд. — От нас тоже зависит много.

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY
Трость, которая раньше принадлежала отцу пана Зыгмунда, сегодня служит ему самому

— Мы никогда не ссоримся. Если он не согласен со мной, я принимаю, что у него своя точка зрения. И он точно так же. Надо уметь отходить. А еще я никогда не любила выпивку. Выходной день — мы за детей — и вперед в лес пошли. В семье даже рюмочки вина не было. Выпили компот — и пошли. У нас были трезвые головы. И глубокая ответственность друг перед другом.

В мае пану Зыгмунду исполнится 85.

— Я говорю: еще 85 лет. И вы так тоже говорите, — учит нас он. — Это как в оркестре: когда дирижер поднимает руки вверх, он показывает музыкантам, что они могут еще больше, а когда опускает вниз, нужно остановиться. Кто говорит «уже», тот преждевременно старится. А когда вы говорите «еще», то чувствуете, что у вас еще многое впереди.

30 лет Севрюки живут в доме на Мясникова и никуда не хотят уезжать из своего гнезда. Скоро настанет настоящая весна, и пан Зыгмунд пойдет со скандинавскими палками в сквер у театра музкомедии. Он, как всегда, пошутит, что идет на свидание к артисткам. А его Вера с юмором ответит: «Только если к престарелым».

Фото: Виктория Герасимова, TUT.BY

Они хотят видеть в своем дворе деревья и кусты сирени, а не строительные леса и обещания, что ремонт вот-вот закончится.

— Наш дом напоминает анекдот, как два еврея красили пароход в Одессе, — говорит пан Зыгмунд. — Одну сторону сделали, а вторая осталась ржавой. Когда заказчик спросил, в чем дело, ему ответили: «В договоре написано: „Мы, Рабинович и Симонович, с одной стороны, и Одесское пароходство, с другой стороны…“». Такое ощущение, что фасад нашего дома для чиновников и туристов более-менее привели в порядок, а внутри все, как и было. Четвертый год не могут сделать крышу! И это в центре Минска, в доме, который является историко-культурной ценностью!

Общая беда не просто познакомила, но и сплотила жителей соседних домов. Они вместе составляют обращения к чиновникам, ходят на прием к депутатам и добиваются, чтобы дома со статусом историко-культурной ценности достойно выглядели в центре Минска.

-10%
-30%
-10%
-20%
-15%
-45%
-10%
-20%
-22%